Воспоминания ветеранов НИИР

Парамонов Всеволод Константинович

Парамонов Всеволод Константинович-copyРодился в 1925 году в Запорожье. С 1941 по 1946 г. служил в составе подвижных авиамастерских, входящих в 4-ю воздушную армию. С 1952 по 1982 г. сотрудник НИИ Радио.

К началу Великой Отечественной войны мне исполнилось только 16 с половиной лет. На фронт меня не взяли по возрасту, но, откликнувшись на призыв горкома комсомола (мы с мамой жили тогда на Украине, в Запорожье), я записался в истребительный батальон. В нашу задачу входило пресекать действия возможных диверсантов. Там я прослужил примерно месяц, а в это время через наш город проходила воинская часть, и я узнал, что они формируют подразделение по ремонту одномоторных самолётов. Я нашел командира той воинской части и сказал, что хочу у них служить. Он сначала засомневался из-за моего возраста, но стал расспрашивать: что делать умеешь? А я ещё в школьные годы вплотную занимался радиолюбительством и даже организовал в школе кружок любителей радио. Очень хорошо разбирался в электричестве и, вообще, был, как говорится, рукастым, так что убедил его, что смогу быть полезен.

Мама – она работала учительницей, узнав о моём решении, очень расстроилась, но поняв, что я не передумаю, отпустила. Буквально на следующий день меня посадили в теплушку и отправили вместе с военной частью в Донбасс. Там командир нас собрал и сказал, что для нашей части на заводе в Воронеже строят специальный железнодорожный состав – подвижные мастерские по ремонту самолётов, и требуются добровольцы. Вызвался я и еще человек десять. Нас переправили в Воронеж.

Было трудно. Работа тяжелая, питание плохое, спали мы вповалку на полу в подсобном помещении, но в конце концов поезд всё же построили! Вернулись в Донбасс, откуда наш состав направили под Сталинград, в станицу Обливскую. Там же стоял госпиталь, где знаменитая Элина Быстрицкая – тогда еще совсем девчонка, ей и 16 лет не было, служила санитаркой. Мы в Обливской простояли всю зиму. Самолёты привозили на платформах, мы их ремонтировали, естественно, на улице, а морозы стояли жуткие! Нам перед работой каждый день давали по 100 грамм водки, чтобы не замерзли.

Весной 1942 года нашу часть и ремонтный состав перевели на Северный Кавказ, в город Егорьевск. Там мы примерно с месяц проработали, и вдруг немцы прорвали фронт! День и ночь шла бомбёжка. Мы стали пробиваться на основную кавказскую магистраль, чтобы двигаться дальше на восток. Удалось! Дошли до Моздока, где простояли почти всю зиму, а потом двинулись на запад. Особенно тяжело было в Армавире, потому что немцы бомбили нас по ночам. На протяжении месяца каждую ночь летели бомбы!

Наша часть, входившая в 4-ю воздушную армию, тесно взаимодействовала с женским бомбардировочным полком. Его полное название: 46-й гвардейский Таманский Краснознамённый ордена Суворова 3-й степени ночной бомбардировочный авиационный полк. В этом полку служили одни женщины: вчерашние студентки, воспитанницы аэроклубов, работницы заводов и фабрик. За неуловимость и непредсказуемость немцы называли их «ночные ведьмы». Они летали на самолетах У-2, исключительно по ночам, а днём я ремонтировал их машины, налаживал электронное и радиооборудование.

Потом мы стояли на Кубани, в станице Тимашевской, после чего 4-ю воздушную армию перебросили на II Белорусский фронт. Мы оказались в Белостоке, а оттуда перешли в Восточную Пруссию, в город Рауденс, который после войны отошел Польше. Оттуда нас перевели в Познань, где я и прослужил до конца войны. В Познани я серьёзно заболел и попал в госпиталь. У меня нашли язву двенадцатиперстной кишки, перевели в другой госпиталь, в город Бэутан, а после выписки отправили в запасной полк. В свою военную часть я больше не вернулся.

В запасном полку перед нами поставили задачу: отправить эшелон с боеприпасами в Советский Союз, а в СССР уже можно было демобилизоваться. Мы погрузились: никто не знал, куда следует эшелон, но поговаривали, что на Дальний Восток. Десять дней на колесах. Наконец приехали. Видим, название станции: Паршино. Практически Москва! Так я и попал в столицу, в Алешинские казармы. Оттуда меня направили в госпиталь имени Бурденко, на врачебную комиссию, и демобилизовали. Так завершилась моя военная карьера.

Моя мать, убегая от немцев, оказалась под Сталинградом. Я приехал к ней в ноябре 1946 года и поступил в вечернюю школу. Через год закончил 10 класс с золотой медалью – это было поводом для гордости, ведь на всю Сталинградскую область было только две золотые медали. Поехал в Москву поступать в институт. Я по-прежнему любил всё, что связано с радио, и бывший мамин ученик, у которого я остановился, посоветовал мне поступать в МЭИС. Закончил институт с красным дипломом и по распределению попал на работу в НИИ Радио.

В институте я долгое время трудился в отделе антенн, которым руководил крупный учёный Григорий Захарович Айзенберг. Потом защитил кандидатскую диссертацию, стал начальником лаборатории и проработал в НИИ Радио до 1982 года. С женой своей, Кларой, познакомился тоже в НИИРе – она была переводчиком. Мы вместе работали и вместе ушли на пенсию.

 

Бутович Борис Дмитриевич

Бутович Борис Дм-copyРодился в 1918 г. в городе Лубны Полтавской области. Отличник Советской (Красной) армии, почётный радист СССР. В годы Великой Отечественной войны служил в 79-й армии, на границе с Маньчжурией. После войны работал в НИИ-100, а с 1949 года в НИИ Радио.

Я родился в годы гражданской войны. Положение было страшное: нищета, голод. Кормили меня жёваным хлебом, завёрнутым в марлю – давали рассосать, больше ничего не было. Как ни странно, я выжил, в 1926 году пошёл в школу, учился, поступил на рабфак. И вот, пришло время защищать родину.

Это был 1939 год, начало советско-японского конфликта. Мы, восемь человек комсомольцев-добровольцев, вызвались ехать на фронт помогать товарищу Жукову. Нас собрали в военкомате, побеседовали и посадили в поезд. Пока ехали 28 суток до Иркутска в товарном вагоне, Жуков уже победил. Так мы остались не у дел. Было обидно: мы же себя считали патриотами, хотели родине послужить. Тогда нас взяли в Забайкальский военный окружной штаб 79-й армии.

Приехали в Читу. Моих товарищей направили в школу разведчиков в Китай. А я в молодости сильно заикался, и меня оставили при штабе, где я прослужил до 1946 года. Просился на фронт, но мне отказывали. И не только мне… Штаб располагался на главной площади в Чите. Приезжали офицеры из Монголии, приходили в штаб и просили, чтобы их на фронт отправили – им тоже отказывали. Они выходили и стрелялись! Потому что жизнь 79-й армии была сущим кошмаром! Это была армия смертников: на каждый километр границы протяженностью пять тысяч километров приходилось по одному солдату, а солдаты были в основном узбеки, таджики и татары, совершенно не обученные военному делу. Почему японские войска этим не воспользовались – для меня до сих пор загадка, ведь голыми руками могли взять.

Жили мы очень трудно: из одежды – одна залатанная шинель на любую погоду, питание – кета и пшёнка. Потом Америка стала направлять нам гуманитарную помощь: мы получали обработанные особым образом рис и муку, в которых отсутствовала клетчатка, а значит и питательные вещества не усваивались. Никто об этом не знал! Мы ели с аппетитом, сначала поправлялись, а через пару месяцев умирали от дистрофии. Из сорока человек осталось трое. Помню, по утрам старшина кричит: «Подъём!», а пять-семь человек так и лежат, умерли… Я тоже был на грани, спас меня счастливый случай.

К нам приехал начальник передвижного состава капитан Владимир Фридман. Мы с ним познакомились, и он взял меня с собой. Я согласился. Этот поезд по графику обходил Забайкальский округ. Нашей обязанностью было проверять состояние железнодорожных путей. Кроме того, мы выполняли приказ Сталина по укреплению границы с Маньчжурией. Строили доты: маньчжуры за ночь успевали построить один дот, а мы – три, но с этих дотов так ни одного выстрела и не было сделано. Я часто бывал в Монголии, Благовещенске и Даурии.

Когда началась Великая Отечественная война, пошли эшелоны с запада на восток. Каждые пять минут шёл эшелон. Вагоны были обставлены мягкой мебелью, ковры висели, а солдаты вели себя безобразно: на станциях девиц хватали, затаскивали в вагоны, делали с ними, что хотели, а потом выкидывали прямо на ходу… Поэтому нам отдали приказ: как поезд приходит, вокзал оцеплять, никого не впускать и не выпускать

Потом нашу армию направили в Китай, в Маньчжурию. Я был связным, и с этого началось моё увлечение радио. Когда война закончилась, я получил звание старшины. Так домой хотелось, а из штаба меня не отпускали. Предложили офицерскую должность, сказали: поедешь служить на Сахалин. Я – ни в какую! Тогда перевели меня в стрелковый полк. Я там пробыл почти год, и только после этого меня демобилизовали.

Вернулся в Лубны, к родителям. Разруха, нищета, работы нет. Иду как-то по городу и встречаю того самого офицера – Владимира Фридмана, однажды уже спасшего меня от гибели. Он только что вернулся из Югославии. Помог нашей семье продуктами и сказал: если будет тяжело – приезжай в Москву. Я ещё помыкался – без толку, сел зайцем на поезд и поехал в Москву, где жил мой хороший приятель Юра Назарчук, он работал в НИИ-17 и пообещал мне помочь устроиться туда. Привёл меня в институт, познакомил со всеми, я уже решил, что буду там работать, но буквально на следующий день мои планы изменились: еду в трамвае и встречаю Фридмана. Он сам работал в Зеленограде на станции «Коминтерн». Моё решение работать в НИИ-17 не одобрил и предложил пойти в НИИ Радио (тогда НИИ-100). В общем, устроил меня в монтажный цех, я получил пятый разряд, прописку, а через два месяца меня назначили начальником цеха, который выпускал первые экземпляры аппаратуры. Моё имя занесено в Книгу почёта НИИ Радио.

Через некоторое время в монтажный цех поступила новая ученица Валя, ставшая впоследствии моей женой. В те времена муж с женой в одном цеху работать не могли, поэтому её вскоре перевели в лабораторию №5 под руководством Ефима Семеновича Штырена. Валя работала в институте, а я в мастерских.

Когда мне в качестве награды за трудовые заслуги в НИИРе подарили машину, я отказался от неё в пользу своего подчинённого, заслуги которого высоко ценил. Уход за машиной в то время был делом не простым, а я не хотел лишних забот. Уйдя на пенсию, мы с Валей объездили весь Советский Союз, так что мне есть что вспомнить!

 

Ламонов Федор Иванович

Ламонов Фёдор Иванович-copyМне пришлось пойти работать совсем мальчишкой, в 13 лет. Я не воевал, но имею награды как участник войны – за трудовые заслуги. Награжден орденом Трудовой Славы, юбилейными медалями «Сорок лет Победы в Великой Отечественной войне 1941-1945 гг.», «50 лет Победы в Великой Отечественной войне 1941-1945 гг.» и «70 лет Победы в Великой Отечественной войне 1941-1945 гг.». Являюсь почётным радистом Советского Союза.

В годы войны я работал механиком на сверхсекретном объекте № 100 (НИИ-100) – он тогда располагался в Елизаветинском проезде. Точнее, сначала учеником механика. Предприятие о нас очень заботилось: было ОДП (обеспечение дополнительным питанием). Работал, стоя на табуретке, иначе не доставал до ручек токарного станка.

Когда пошёл в армию, попал на турецкую границу. К тому моменту я уже был хорошим мастером. Помню, изготовил для военного полигона «бегущие мишени». Когда в 1953 году, как раз умер Сталин, служба подошла к концу, меня не хотели отпускать, предлагали присвоить звание (я рядовым служил) и отправить на сверхсрочную службу, но я отказался. Меня и в особый отдел вызывали: мол, родине не хочет служить, но в конце концов демобилизовали. Я был уверен, что больше пользы принесу, работая в институте. И это действительно так: некоторые мои конструкции до сих пор в рабочем состоянии.

Я помню всех руководителей предприятия. Сначала НИИ-100 возглавлял Воронцов, потом Черенков, затем Фортушенко… У меня со всеми были отношения хорошие, особенно с Александром Дмитриевичем. У него дома были старинные часы размером с гардероб, маятник такой позолоченный… Когда они остановились, ни один часовщик не сумел починить механизм, и Александр Дмитриевич пригласил меня к себе домой и попросил посмотреть, можно ли что-то исправить. Я решил попробовать – и получилось! Часы вновь пошли. Он был мне за это очень благодарен. Ещё Александр Дмитриевич всю жизнь мучился из-за больной ноги, и я для его машины изготовил специальное кресло с фиксатором на нужном расстоянии.

Судьба у него была тяжёлая: его ведь посадили ни за что. После командировки в США его обвинили в преклонении перед западными странами, ведь он не боялся говорить, что необходимо наши советские технологии менять на более современные. Его реабилитировали только после смерти Сталина.

Удивительно, но, вопреки всем ударам судьбы, Александр Дмитриевич оставался удивительно душевным и очень смелым человеком.

Когда он только вернулся в институт, мастерские располагались в подвале, и здесь же жили сотрудники. Условия существования были, мягко говоря, не очень приемлемые. Он был поражен, в каких условиях живут люди – буквально света белого не видят. И когда его вызвали в Кремль и сказали: «Надо науку развивать, а вы – специалист», – он ответил: «Да, надо, только надо развивать, а не запрещать! Люди живут в подвале – какие тут могут быть научные разработки?! Сначала нужно обеспечить сотрудников жильём». И ниировцам дали квартиры, построили 20-этажное здание института.

Баушев Юрий Сергеевич

Баушев Юрий Сергеевич-copy

Официально, по документам, я являюсь участников Великой Отечественной войны. И хотя в 1941 году мне было всего 12 лет, я действительно участвовал в войне, только в другой войне, о которой человечество предпочло забыть, в которой погибло около 5 миллионов человек. Я был «китайским добровольцем» во время Корейской войны 19501953 гг. Сейчас это называется «выполнял интернациональный долг».

После увольнения в запас окончил Московский электротехнический институт связи (МЭИС), работал в НИИ радио 54 года: инженером, начальником лаборатории, начальником отдела, дежурным по институту. Возглавлял Совет ветеранов войны и труда института.

Моя мама была учительницей истории старших классов средней школы. Отец был инженером-строителем и работал на электростанциях Москвы. В дни, когда началась Великая Отечественная война, мы вернулись с дачи. Начались бомбежки, все чаще объявляли тревогу. Мы тогда жили у новых домов по шоссе Энтузиастов и спускались в бомбоубежище в нашем доме. Однажды в третий раз тревогу объявили уже в 23 вечера. Я не хотел идти в бомбоубежище, но пришлось. Мы с матерью спустились в бомбоубежище, сидим и вдруг дом сильно тряхнуло. Утром увидели, что рядом полдома, где находился 20-й магазин, как отрезало. Картина до сих пор перед глазами: фикус на подоконнике, а вокруг ничего – ни потолка, ни крыши, ни стен. Всё в развалинах и каком-то дыму. Это врезалось в память на всю жизнь. Может, тогда я и захотел стать военным.

Полгода был в эвакуации с мамой в Средней Азии. Там она заболела сыпным тифом и умерла в Ташкенте в феврале 1942 года. Приехал отец и забрал меня в Москву.

В последнее время я учился в 510 школе, потом поступил в Ейское военно-морское училище им. И.В. Сталина. Сложнее всего было пройти комиссию по здоровью: после нее оставался один человек из десяти. И когда нас, целый эшелон, привезли в Ейск на Азовское море, снова примерно девять из десяти не прошли комиссию – их отправили домой. Я прошел комиссию благодаря тому, что всегда занимался спортом. Мой дядя Борис Николаевич Лопавок, он учился и работал в МАИ, в молодости занимал призовые места в лыжных гонках Москвы. Однажды, когда мы жили на Соколиной горе, я увидел, как он в Измайловском парке бегает на лыжах раздетым до пояса, и я тоже попробовал. Так с семи лет я закаляюсь всю жизнь. Имею второй разряд по лыжам.

После окончания Великой Отечественной войны по рекомендации райкома комсомола участвовал в 400-км агитационном походе на лыжах вокруг Москвы, посвящённом выборам в Верховный совет СССР. За это получил отечественные клеёные лыжи.

Когда учился в Ейске, я был старшиной летной группы первой эскадрильи учебного полка. Помню, как первый раз самостоятельно без инструктора поднялся в воздух на моноплане У-2: летел и пел от радости.

После окончания первого курса приехала комиссия из Москвы, чтобы отобрать кандидатов для обучения на реактивных истребителях. Мне три раза разрешили проходить медкомиссию (обычно заворачивали после первого раза), но давление было 140, а максимально допустимое  120, и моя мечта – летать на сверхскоростных истребителях – не сбылась.

Командир эскадрильи посоветовал ехать в Новоград-Волынский, где тогда находилось Рижское военно-морское авиационное училище связи. Там я проучился еще три года. Участвовал во всех соревнованиях военно-морских училищ, тренировал легкоатлетов, сам получил второй разряд по лёгкой атлетике. Как активного комсомольца меня приняли кандидатом в члены КПСС и предложили на выбор: Краснознаменный Балтийский флот или Черноморский. А я захотел на Дальний Восток, куда меня и направили.

Наш полк базировался вблизи порта Находка. Я получил назначение начальником связи первой эскадрильи 781-го полка 165-й дивизии истребительной авиации. Вскоре состоялись соревнования офицерского состава двух полков по стрельбе из личного оружия, и я занял первое место. Помогло то, что в 510-й школе мы тренировались в военно-стрелковом клубе во Дворце автозавода имени Сталина, и наша команда заняла по Москве первое место по стрельбе из мелкокалиберной винтовки (а я ещё тренировался в стрельбе из нагана). Ещё командир дивизии обратил на меня внимание, когда я занимался с летчиками морзянкой. Во время занятий вошел командир дивизии и тоже захотел иметь зуммер, чтобы командиры знали необходимые позывные. Я сделал ему такой же.

Вскоре начался отбор офицеров в правительственную командировку, и я попал в их число, хотя был самым молодым лейтенантом. Мы узнали, что летим в Китай, будем «китайскими добровольцами».

Шла ожесточённая война на Корейском полуострове. Американцы, находившиеся к тому времени на севере, отходили под натиском китайских войск. Мао Цзэдун попросил Василия Сталина прислать хотя бы эскадрилью истребителей для защиты электростанции и переправы с китайской стороны реки Ялудзян на корейскую.

Мы прилетели в Мяугоу, две недели осваивались, и потом начались для нас боевые действия. Сначала одного нашего летчика сбили на взлёте: наша пара МИГ-15 взлетела со взлётной полосы, а из-за облаков выскочили два сейбра и расстреляли ведомого. Он катапультировался с высоты 30 метров и остался жив. Об этом уникальном случае известили всех советских и китайских лётчиков. Потом наши сбили 3 американских самолёта.

Мне поручили искать для изучения технических данных сбитые американские самолеты. Хотя американцы старались катапультироваться в воды залива, где их подбирали катера. Мне выделили шофера, служившего еще у Кожедуба, когда летчики его полка там были. Он хорошо знал местность. Мне ещё дали телохранителя – молодого китайца моего возраста. Прямо на аэродроме стали тренироваться выпрыгивать из машины Dodge ¾ на скорости 30-40 км/ч. Я выпрыгиваю – телохранитель бросается следом, в руках у него маузер. Если бы со мной что случилось, его бы расстреляли – так объяснял он своё поведение.

Я дважды попадал под обстрел сейбров. Шофер, как только слышал звук самолета, набирал скорость, потом резко тормозил. Я выпрыгивал, телохранитель – на меня. А пули вокруг – похоже на то, как пыль поднимается, когда дождик пошел. Это удивительно, но мне совершенно не было страшно.

Переезжали через границу много раз. Однажды, я разыскал капитана нашего полка Ильиных Виктора Степановича. Его сбили, он катапультировался и сломал позвоночник. Его подобрали военные китайцы и на руках несли 14 км.

Мы начинали передвигаться только ранним утром, и я один раз видел жуткую картину: разрушенные жилища и дымящуюся одежду на сожжённых напалмом трупах людей. Останавливались ночевать только в полицейских участках под землёй, или вместе с китайцами, когда их полки шли в Северную Корею. При это обязательная вечерняя церемония – митинг, на котором я должен был выступать, обязательно заканчивая свою речь словами о Сталине, Мао Дзэдуне и Ким Ир Сене. Переводчиков с русского языка на китайский не было.

Помню ещё, что в день смерти Сталина, 5 марта 1953 года, над аэродромом пролетела группа американских истребителей, помахав крыльями. Так наши бывшие союзники во Второй мировой войне выразили нам соболезнования. Воздушных боёв не было 3 дня.

В 1953 году Отечественная освободительная война в Корее закончилась. А за две недели до победы меня контузило. Остановились переночевать в полицейском участке в подземелье. Все тихо. Я поднялся на три метра вверх по лестнице, и вдруг послышался шум бомбардировщика, затем раздался взрыв бомбы – меня оглушило, взрывной волной сбросило вниз, из носа и ушей потекла кровь. По прибытии в Мяугоу меня отправили в Мугден в госпиталь. Через две недели в сопровождении телохранителя я вернулся в часть, и после торжественного банкета в Мяугоу наш полк вернулся в Советский Союз. Никогда и нигде я не рассказывал о своей контузии, т.к. это помешало бы военной службе.

По возвращении в СССР нас строго предупредили, чтобы не было никаких упоминаний о том, где мы были и что мы видели. Находясь в первом отпуске, нам было запрещено ходить в рестораны и другие многолюдные места. Этот запрет о неразглашении я, как и все, соблюдал до снятия секретности. В МЭИСе и НИИРе меня считали участником Великой Отечественной войны, так как у меня было удостоверение.

Я понимал, что мне необходимо получить высшее образование, писал рапорта и получал ответы от командира дивизии, что должен остаться в армии для передачи боевого опыта. Помог член военного совета Почупайло, к которому я отправился в штаб морской авиации во Владивостоке. Я дал ему слово, что вернусь в армию, когда призовут.

В 1958 году я поступил в МЭИС на ускоренное обучение. Тему для диплома мне дал В. П. Минашин. Он же взял меня в НИИ Радио в отдел разработки мощных передатчиков. Я работал инженером, старшим инженером. В 1967 году меня пригласили в министерство, где предложили работу в Управлении строительства № 1 главным технологом на строительстве радиорелейной линии «Север», которая шла вдоль Ледовитого океана. Тогда это был стратегически важный для государства объект, обеспечивающий беспрерывность дальней связи. Каждый участок мы сдавали военным. Мы прошли от Мурманска до бухты Провидения и Магадана, а также вдоль Лены, Колымы, Енисея, Оби – 105 тысяч километров. Там я написал гимн УС № 1 «Как строили мы РРЛ в столицу Колымского края».

Когда вернулся в институт в 1972 году, был назначен начальником лаборатории, потом – начальником большого отдела, в который входили три лаборатории. Их возглавляли очень грамотные инженеры: Герасименко, Маженин и Курчук. Бывал я в командировках в Монголии и на Кубе для строительства и обеспечения работы передающих систем связи.

Закончил работу в НИИРе в июле 2012 года дежурным по институту.

Как председатель совета ветеранов НИИР я много общался с участниками Великой Отечественной войны. Это очень дисциплинированные, серьезные люди, все коммунисты. Владимир Павлович Минашин, в 1976 г. возглавивший институт, – талантливый, справедливый, самокритичный и скромный, несмотря на свой статус, человек – не любил что-то делать напоказ, никогда не пользовался служебным положением. На столе у него всегда был идеальный порядок.

В нашем институте руководство всегда внимательно относилось к участникам войны, о чём свидетельствуют различные мероприятия и стенды ветеранов войны. Я очень доволен, в что в НИИРе работали и мои родственники; сейчас в институте уже восьмой год ведущим инженером-программистом работает один из моих внуков – С.М. Баушев.

По приглашению посольства КНДР я в 2013 году в составе группы ветеранов из восьми человек летал в Пхеньян на празднование 60-й годовщины Победы КНДР в войне 1950–1953 гг., где всем нам вручили юбилейный орден Победы в Отечественной освободительной войне. Мы присутствовали на параде 27 июня 2013 г. Нас возили по всей стране, и я поразился: там, где была только выжженная земля, сегодня цветущий сад, скоростные магистрали, метро, современные красивые города с многоэтажными зданиями. Кругом дисциплина, порядок и чистота.

Что касается «китайских добровольцев», то их в Москве было более 50 человек. Председатель совета ветеранов войны – генерал-майор С.М. Крамаренко. Его заместитель – полковник Я.В. Канов. Музей участников Корейской войны находится в 103-й школе Москвы. В соответствии с законом «О ветеранах войны» от 1993 года участники Корейской войны имеют права и льготы участников ВОВ 1941–1945 гг.

Плаксюк Севастьян Григорьевич

ПлаксюкВ НИИР пришел в 1961 году. Проработал в институте 50 лет, телевизионщик. С 1974 по 1988 год возглавлял партийную организацию института.

Сегодня мало кто помнит, когда в новом корпусе ФГУП НИИР была установлена мемориальная доска в память о «сотрудниках НИИР, погибших в годы Великой Отечественной войны». Однако как самостоятельная хозяйственная единица Государственный НИИ по радиовещанию, радиосвязи и радиофикации был образован только в 1949 году. Кто же те люди, память о которых увековечена в стенах института? Это сотрудники Объекта № 100, или НИИ 100, на базе которого и был образован НИИ Радио. В 40-е годы организация располагалась недалеко от современного здания на улице Казакова. Об этом мне рассказывал Александр Дмитриевич Фортушенко, наш директор с 1957 по 1976 г.

Во время войны А.Д. Фортушенко был заместителем наркома связи по вопросам развития науки и техники. Вот что пишет маршал И.Т. Пересыпкин в своей книге «Связисты в годы Великой Отечественной»: «Много потребовалось сил и времени, чтобы убедить А.Д. Фортушенко перейти в наркомат. Ведь он возглавлял Научно-исследовательский институт радио, готовил докторскую диссертацию и не хотел порывать с научной деятельностью. Однако после того как Александр Дмитриевич был назначен заместителем наркома по науке и технике, он всей душой отдался делу разработки новой аппаратуры и внедрения ее на предприятиях связи страны. Интереснейшие исследования, которые велись тогда широким фронтом, увлекли его, а размах поглотил целиком. Докторская диссертация до поры до времени была отложена, содержанием его деятельности стала практическая работа. В годы Великой Отечественной войны Александр Дмитриевич выполнял ответственные задания по улучшению работы местных органов связи, выезжал в прифронтовые районы».

Обратите внимание: маршал связи говорит о Фортушенко как о директоре НИИР еще в довоенные годы.

Насколько мне известно, всенародно известных героев войны, совершивших такие подвиги, как, например, Александр Матросов или Николай Гастелло, в институте не было. Однако даже просто существовать в условиях войны, видеть ее ужасы, работать на пределе сил, выживать и помогать другим – уже это требует большого мужества.

Когда началась война, мне было четыре года. Во время оккупации мы находились в Шепетовке. Отец работал в сапожной мастерской. Уже после освобождения города от захватчиков его вызывали в «органы», но благодаря заступничеству знаменитого партизана Громова не тронули. Хорошо помню папиросный дым, когда ночью к нам приходили бородатые мужики в телогрейках. Мама рассказывала, что, когда они снимали  телогрейки, у каждого на ремне были навешаны лимонки, чтобы отбиваться от фрицев. Последнюю оставляли себе.

Первое в жизни воспоминание — сильный испуг. 1943 год, немцев погнали под Сталинградом. Мы жжем костер, потом стали швырять головешки вверх, искры летят во все стороны – красота! Вдруг из темноты появляются два солдата полевой жандармерии – в шинелях, касках, на груди полумесяц на цепях, мне они тогда показались какими-то огромными чудовищами (слова «киборги» тогда еще не знали).

Недалеко от нашего дома расположилась немецкая авторота. Мой брат Казик, постарше меня на пять лет (это отец так удружил нам с именами: старший сын – Никодим, потом – Казимир и я, младший, Севастьян) залезал в кабины и таскал у немцев фонарики, а меня «ставил на шухере». Фонари переключались: красный, белый, зеленый цвет. Шоферы их использовали, когда ехали колонной. Еще находили таблетки для обеззараживания воды: бросил в лужу и пей.

Как-то к нам на постой определили шофера. Казик по привычке украл у него бумажник. Немец на следующий день говорит маме: «Нихт марки». Она в ужасе, умоляет, плачет: я знаю, кто это сделал, я его убью. Немец успокаивает, мол, не надо, у меня самого таких, как твои, мал мала и еще меньше. Получается, не каждый, кто воевал, зверь.

В 1944 году немцы оставили город и начались бомбежки. Особенно сильно бомбили на пасху, в апреле, и 1 Мая. Перед этим по ночам на парашютиках развешивали ацетиленовые фонарики для освещения территории. А утром смотрим: там голова валяется, там нога. Страшно. Но были и комичные моменты. Однажды завыла сирена воздушной тревоги, мы быстро побежали через улицу к соседям в подвал. А отец со старшим братом остались дома: «Пусть бомбят». Через какое-то время раздается сильный грохот, как будто бомба разорвалась, а потом открывается погреб и на нас свалились отец с братом: прибежали в чем были. Утром смотрим: бомба разворотила угол нашего дома, он сдвинулся с фундамента сантиметров на десять, но устоял. На этом чудеса не кончились: воронки от бомбы не было! На месте взрыва образовался купол из бело-желтой глины. Спустя несколько дней бомба, видимо, сдетонировала и купол разорвался. Солдат достал из котлована латунный осколок, чтобы матери не волновались.

Но разве убережешь? Как-то брат нашел противотанковый снаряд, стал его разбирать, а потом дал эту «игрушку» другому мальчишке, и у него в руках снаряд взорвался: оторвало пальцы, ранило в живот, калека на всю жизнь. Мне осколок угодил в бедро, так что я, можно сказать, получил боевое ранение. А у Казика, затейника, ни царапины.

Наконец война закончилась. Мы уже перебрались в Хмельницкий (тогда областной центр Проскуров), жили недалеко от вокзала, часто бегали с ребятами на железнодорожный мост. Сам День победы я не запомнил. Но в память врезался солнечный июньский день 1945 года. На открытых платформах сидят солдаты – раздетые, загорелые, счастливые. Играют на гармошке, поют. Тут же трофеи: аккордеоны, швейные машинки, велосипеды. И у многих на руках – и на левой, и на правой – по несколько наручных часов. Уже в наши дни я прочитал воспоминания дочери фронтового корреспондент «Фотохроники ТАСС» Евгения Халдея, сделанная им фотография водружения знамени над рейхстагом обошла все газеты мира. Но когда главный редактор в первый раз в Москве увидел снимок, то сказал: не пойдет, так не бывает. На фото четко видно, что у солдата, подающего знамя победы, часы и на левой, и на правой руке. Пришлось срочно ретушировать снимок.

Очень тяжелый был год 1947: засуха. Мне говорили, что я тогда распух от голода – и это на благословенной Украине, где ткни палку, она будет расти. Отцу сказали, что рай земной в Западной Украине. Появилась возможность занять должность директора кирпичного завода в Калуше – его предшественника застрелили бандеровцы. Отец показывал нам тот канцелярский стол, пробитый пулями. К нему вооруженные люди тоже приходили, предупреждали. Все просто: в одном из сел Калушского района Станиславской (теперь Ивано-Франковской) области родился Степан Бандера. Как-то мы, школьники, собирали желуди в лесу, и я собственными глазами видел жовто-блакитный флаг на одной из вышек.

После Калуша была Коломыя, потом Львов, где я учился в Политехническом институте и два года поработал на заводе. Встретил москвичку, женился, и вот уже более полувека мы вместе. У нас двое детей и четверо внуков.

Когда в 1961 году я пришел в НИИ Радио, там работало много ветеранов Великой Отечественной. Какими они были, фронтовики? В том-то и дело, что не стремились выделиться, не кичились своими заслугами. Простые в общении, непритязательные в одежде, еде, стиле жизни – ветераны полностью отдавались работе. Преданность делу сквозила во всем. Они мало рассказывали о войне, не считая себя героями и не видя героизма даже в действительно героических страницах своей жизни.

По этому поводу опять же вспоминается эпизод из далекой молодости. Лето 1957 года, нас, студентов 2-го курса Львовского политеха, послали в Кировоградскую область помогать колхозникам. Я к тому же корреспондент газеты «Радянський студент», езжу по округе, пишу заметки про наш доблестный труд по уборке гарбузов. «Газик» гудит, мы трясемся по пыльной дороге, председатель колхоза, молодой еще мужчина, рассказывает про войну: «Вы, ребята, наверное, слышали, что, когда на фронте совсем хреново, солдаты, погибая, кричат: “За Родину! За Сталина!”. Нет, товарищи, вот когда наш самолет подбили, командир так прямо нам и сказал: “Все, мужики, п…ц!”». А в то время о Сталине можно было говорить только хорошее. И для меня, 20-летнего парня, выросшего на Львовщине, где за малейший намек на антисоветчину тебе сразу цепляли ярлык «бандеровец», это стало большим откровением. Так что война – это колоссальный труд – в окопах, штабах, на заводе и в поле, в научной лаборатории. Подвиг не всегда заметный и не всегда достойно оцененный.

Кольцов Алексей Георгиевич-copyРекомендацию в партию в 1966 году мне дал Алексей Георгиевич Кольцов, тогдашний секретарь партбюро. Во время войны он был летчиком. Получил ранение, последствием той контузии стал нервный тик. А я был секретарем комсомольской организации. Мне ни разу не аукалось, что семья была в оккупации.

Когда в 1974 году Александр Дмитриевич Фортушенко сватал меня на пост секретаря партийной организации, я ответил, что посоветуюсь с женой. Его реакция на это была бурной: «Да вы что? Да если бы мне в вашем возрасте оказали такую честь?!». В минуты откровения он рассказывал, как в 1947 году его, замнаркома связи, после Всемирной конференции по радиосвязи в Атлантик-Сити арестовали по доносу сотрудника НИИР. Чтобы добиться от него признания в шпионаже, били по больной ноге, а он хромал с детства. Реабилитировали только в 1956 году. А когда Фортушенко вновь назначили директором НИИР, доносчик стал его замом по науке.

Александр Дмитриевич был патриотом НИИ Радио. В 1967 году проводились испытания телевизионных систем: PAL, SECAM, система НИИР, которую изобрел В.Е. Теслер. Из Парижа, куда ездил Марк Иосифович Кривошеев, передавали картинку, а мы на Шаболовке ее принимали, измеряли шумы. В тот день все уже ушли, а я чуть задержался и, когда снял телефонную трубку, услышал голос Фортушенко: «Исаев есть? Авербух есть? Тоже нет? А вы кто? Как испытания?». Я ответил, что система НИИР менее зашумлена, но краски блеклые, а у SECAM краски насыщенные, но картинка больше зашумлена. На следующее утро меня вызывают к Александру Дмитриевичу. И он с порога: «Что вы мне вчера сказали?». Я повторил. А в ответ слышу: «Если не разбираетесь, так и не говорите». Ну как можно было заявить, что у НИИР картинка блеклая?!

В ряду ветеранов не могу не назвать С.В. Бородича, заместителя А.Д. Фортушенко по науке. Заслуженным признанием пользовались его пионерские исследования, в частности, он был автором метода частотной модуляции, шумоподавления, но мало кто знает, что он начал войну в 1941 года с должности командира радиовзвода, а закончил в 1945 помощником начальника по радиосвязи стрелковой дивизии. Любимая фраза Бородича: «Несмотря на чудовищную занятость, лично присутствую на работе». Люди того поколения – все они были с юмором. Сергей Владимирович с удовольствием участвовал во встречах с молодежью, заботился о тех, кто рядом с ним. Проявлял принципиальность и шел до конца, когда приходилось отстаивать интересы талантливых специалистов.

Владимир Павлович Минашин, сменивший А.Д. Фортушенко на посту директора, во время войны работал на складе военной техники. В активных боевых действиях его воинское подразделение, дислоцированное на границе с Монголией, участия не принимало, он не окопник, но на войне как на войне – все могло быть.

Сегодня ряды ветеранов редеют. Очень жаль, что недавно ушёл из жизни  Федор Максимович Иванов, переживший блокаду Ленинграда. Иногда у него прорывалось: «Сколько бы я ни съел, всегда боюсь, что еда закончится». Он участник войны с японцами. После войны окончил Киевское высшее военно-морское политическое училище. Юрий Сергеевич Баушев не участвовал в войне с немцами, но в составе летной эскадрильи был «китайским добровольцем» во время войны в Корее.

Всех ветеранов войны и труда, всех сотрудников НИИ Радио поздравляю с великим праздником Победы и желаю здоровья и благополучия.