Взгляд публициста

КОЛЕСО ОБОЗРЕНИЯ

Ольга Алешина, ведущий специалист ФГУП НИИР

Пять лет назад довелось мне побывать в Вене. Окраина австрийской столицы славится живописнейшим парком Пратер, трогательная достопримечательность которого – колесо обозрения, построенное в 1897 году, первый подобный аттракцион в Европе. Вместо кабинок – трамвайные вагоны XIX века. Изнутри все стены исписаны, можно встретить надписи вековой давности, практически на любом живом языке. Туристам не запрещается оставлять свои автографы, даже наоборот.

К чему я это вспомнила? К тому, что история движется по кругу, а мы, приваренные к нему намертво, со всеми своими почеркушками, даже не чувствуем, когда он замыкается.

Я люблю общаться с людьми военного поколения. И причина не только в том, что они – каждый по тессере, хранят мозаику недоступной мне эпохи. Их воспоминания подобны чистым краскам. Слова – красный пластилиновый комок: слушаешь и перебираешь в такт пальцами, придаешь форму. И вот уже держишь в ладони не диктофон, а застывшую судьбу человеческую – вагончик трамвайный с расписанными изнутри стенами, как на венском колесе обозрения: хорошо, если хотя бы разок в окно посмотреть успеешь, разбирая полустертые имена, даты, афоризмы, даже стихи…

В 2015 году Россия отмечает знаменательную дату: 70-летие Победы в Великой Отечественной войне. К сожалению, с каждым годом остается все меньше ветеранов и чистых красок, вместе с которыми выгорает память о войне, освобождая место мифам и домыслам. Так скучающий турист поверх полустертых киноварных строчек выводит ядовито-пурпурным маркером свое имя – чистых стен в истории не бывает, а судьба человеческая, завершив свой круг, больше не принадлежит своему вагоновожатому, особенно если ей повезло не в депо оказаться, а над городом.

Накануне этого великого праздника мы решили представить вниманию читателей воспоминания Ветеранов Великой Отечественной войны – бывших сотрудников НИИ Радио, стоявших у истоков создания института. Три человека, три судьбы и три маршрута сошлись в одной точке.

Познакомимся с ними и запомним каждого!

 

Парамонов Всеволод Константинович

Родился в 1925 году в Запоржье. С 1941 по 1946 гг. служил в составе подвижных авиамастерских, входящих в IV воздушную армию. С 1952 по 1982 гг. сотрудник НИИ Радио.

«К началу Великой Отечественной войны мне исполнилось только 16 с половиной лет. Откликнувшись на призыв НАРКОМа комсомола, я записался в так называемый истребительный батальон. В нашу задачу входило пресекать действия возможных диверсантов. Через месяц я узнал, что в нашем городе стоит воинская часть, которая формирует подразделение по ремонту одномоторных самолётов. Я ещё в школьные годы вплотную занимался радиолюбительством и даже создал в школе кружок любителей радио. Очень хорошо разбирался в электричестве, и вообще – был, как говорится, рукастым, и убедил командира, что смогу быть полезен.

Буквально на следующий день меня посадили в теплушку и отправили вместе с военной частью в Донбасс, а оттуда – в Воронеж, на строительство подвижных железнодорожных мастерских по ремонту самолётов. Было трудно. Работа каторжная, питание плохое, спали мы вповалку на полу в подсобном помещении, но в конце концов задачу выполнили! Вернулись в Донбасс, откуда наш состав направили под Сталинград, в станицу Обливскую.

Наша часть, входящая в IV воздушную армию, была тесно связана с женским бомбардировочным полком, полное название: 46-й гвардейский Таманский Краснознамённый ордена Суворова 3-й степени ночной бомбардировочный авиационный полк. В этом полку служили одни женщины: вчерашние студентки, воспитанницы аэроклубов, работницы заводов и фабрик.  За неуловимость и непредсказуемость они получили от немцев прозвище: «ночные ведьмы». Они летали на самолетах У-2, исключительно по ночам, а днем я ремонтировал их машины, налаживал электронное и радиооборудование.

Потом нас и всю IV воздушную армию, перебросили на II Белорусский фронт. Мы очутились в Белостоке, а оттуда перешли в Восточную Пруссию, в город Рауденс (после войны отошел Польше), затем в Познань, где я и прослужил до конца войны. В Познани я серьёзно заболел и попал в госпиталь, а после выписки был отправлен в запасной полк. В свою военную часть я больше не вернулся.

В запасном полку перед нами стояла непростая задача: отправить эшелон с боеприпасами в Советский Союз, а в СССР уже можно было демобилизоваться. Мы погрузились и двинулись в неизвестном направлении: никто не знал, куда именно следует эшелон, но поговаривали, что на Дальний Восток.  Десять дней на колесах. Наконец, приехали! Видим, на станции название: «Паршино». Практически Москва! Так я и попал в столицу, в Алешинские казармы. Оттуда меня направили в госпиталь имени Бурденко, на комиссию, и демобилизовали.

На том и завершилась моя военная карьера. Моя мать, убегая от немцев, очутилась под Сталинградом. Я приехал к ней – это был уже ноябрь 1946 года, закончил с отличием школу рабочей молодежи и поехал в Москву поступать в институт. Я по прежнему любил всё, что связано с радио, и знакомый, у которого я остановился, посоветовал мне поступать в МЭИС, откуда я по распределению попал на работу в НИИ-100.

Я долгое время работал в отделе антенн, которым руководил крупный учёный Григорий Захарович Айзенберг. Потом защитил кандидатскую диссертацию, стал начальником лаборатории и проработал в НИИ Радио до 1982 года. С женой своей, Кларой, я познакомился тоже в НИИРе – она была переводчиком, мы вместе работали и вместе ушли на пенсию».

 

Ламонов Федор Иванович

Родился в 1929 году, в селе Козловка Козловского района Воронежской области. Ветеран труда. Работал в НИИ-100, а впоследствии в НИИ Радио с 1943 года (с 14 лет). Почётный радист Советского союза, имеет орден трудовой славы, медали 40, 50 и 70-летия Победы.

 «Я пошел работать совсем мальчишкой – в 14 лет, механиком на сверхсекретный объект №100 (НИИ-100), расположенный в Елизаветинском проезде. Я работал за токарным станком, стоя на табуретке, иначе не доставал до ручек.

 Когда в 1947 году в армию пошел, попал на турецкую границу. К тому моменту я уже был хорошим мастером. Помню, изготовил для военного полигона «бегущие мишени». Когда служба подошла к концу, меня не хотели отпускать, предлагали присвоить звание (я рядовым служил) и отправить на сверхсрочную службу, но я воспротивился. Тогда меня в особый отдел вызвали: мол, родине не хочет служить, но в результате демобилизовали. Я был уверен, что больше пользы принесу в институте, чем в армии, и не ошибся: некоторые мои конструкции в НИИРе до сих пор работают.

Самые теплые мои воспоминания о работе в НИИ Радио связаны с Александром Дмитриевичем Фортушенко. У него дома были старинные часы размером с гардероб, маятник такой позолоченный… Когда они остановились, ни один часовщик не сумел починить механизм, и Александр Дмитриевич пригласил меня к себе домой и попросил посмотреть, можно ли что-то исправить. Я решил попробовать, и получилось! Часы вновь пошли! Он был мне за это очень благодарен. Ещё Александр Дмитриевич всю жизнь мучился из-за больной ноги, и я для его машины изготовил специальное кресло с фиксатором на нужном расстоянии.

 Судьба у него была тяжёлая: его ведь посадили ни за что! Он был в командировке в США, а когда вернулся, его обвинили в космополитизме, в преклонении перед западными странами, потому что он заявил, что необходимо наши советские технологии менять на более современные. Вышел он только после смерти «вождя».

Удивительно, что Александр Дмитриевич вопреки такому удару судьбы остался удивительно душевным и очень смелым человеком.

Когда он только вернулся в институт, в подвале располагались мастерские и там же, в подвале, жили сотрудники. Условия существования были – мягко говоря – неприемлемые, и он был шокирован, как живут люди – буквально света белого не видят! И тут его как раз вызвали в Кремль и сказали: «надо науку развивать, а вы – специалист». Он и ответил членам ЦК: «да, надо, только развивать, а не запрещать! Люди живут в подвале, а вы требуете научные разработки! Жильём надо сначала обеспечить сотрудников!» И НИИРовцам дали квартиры, и новое 20-этажное здание института построили.

 

 

Бутович Борис Дмитриевич

Родился в 1918 г. в городе Лубны Полтавской области. Отличник Советской Красной армии, почётный радист СССР. В годы Великой Отечественной войны служил в 79-армии, на границе с Манчжурией. Сотрудник НИИ-100, а впоследствии НИИ Радио с 1947 по 1988 гг. Имя Бутовича Бориса Дмитриевича занесено в Книгу почёта НИИР.

 «Я родился в годы I Мировой войны. Положение было страшное: нищета, голод. Кормили меня жёваным хлебом, завёрнутым в марлю – давали рассосать, поскольку больше ничего не было.

В 1939 году, в начале советско-японского конфликта, я и семь моих товарищей комсомольцев добровольно вызвались ехать на фронт помогать Жукову. Пока мы ехали 28 суток до Иркутска в товарном вагоне, Жуков уже победил, а нас в результате взял к себе Забайкальский военный окружной штаб 79-й армии. По прибытии в Читу началось распределение. Всех, кроме меня, направили в школу разведчиков в Китай, а я из-за сильного заикания остался при штабе, где прослужил до 1946 года.

Штаб располагался на главной площади в Чите. Приезжали офицеры из Монголии, приходили в штаб и просили, чтобы их на фронт отправили – им отказывали, они выходили и стрелялись, потому что жизнь в 79-ой армии – армии смертников, была сущим кошмаром! Представьте, одна армия защищала пять тысяч километров границы. На каждый километр приходилось по одному солдату, в основном узбеки, таджики и татары, совершенно не обученные военному делу. У нас совсем не было одежды – одна залатанная шинель на любую погоду, а из продуктов – кета и пшёнка. Америка направляла нам гуманитарную помощь: рафинированный рис и муку. В таких продуктах отсутствует клетчатка, поэтому питательные вещества не усваиваются, но тогда никто об этом не знал! Мы ели с аппетитом, сначала поправлялись, а через пару месяцев умирали от дистрофии. Из сорока человек осталось трое. Помню, по утрам старшина кричит: «подъём!», а пять-семь человек так и лежат, умерли… Я тоже был в числе обречённых, уже еле ноги передвигал, но спас меня счастливый случай.

Однажды приехал к нам офицер, капитан Владимир Фридман, начальник передвижного состава. Мы с ним познакомились, и он забрал меня к себе. Поезд наш обходил  Забайкальский округ, по графику. В наши обязанности входило проверять состояние НЗ и железнодорожных путей. Кроме того мы выполняли приказы Сталина по укреплению границы с Манчжурией: строили доты. Манчжурцы за одну ночь успевали построить один дот, а мы три, но с этих дотов так ни одного выстрела сделано не было.

Летом 1941 года пошли эшелоны с запада на восток. Каждые пять минут шёл эшелон . Нам отдали приказ: как поезд приходит, вокзал оцеплять, никого не впускать и не выпускать.

Когда нашу армию направили в Китай, в Манчжурию,  меня назначили связным – с этого началось мое увлечение радио.

Закончил я войну в звании старшины, отслужил еще год в стрелковом полку и был демобилизован. Вернулся я в Лубны, к родителям. Разруха! Нищета! Работы нет. И вот иду как-то по городу и вижу знакомое лицо. Сначала – думаю – обознался, ан нет:  это оказался тот самый офицер Владимир Фридман! Он только-только вернулся из Югославии. Помог нашей семье продуктами и пригласил меня в Москву – он сам работал в Зеленограде на станции «Коминтерн». Я ещё помыкался – без толку, сел зайцем на поезд и поехал.

В Москве Фридман устроил меня в НИИ Радио (тогда ещё НИИ-100), в монтажный цех, который выпускал первые экземпляры аппаратуры. Я получил пятый разряд и прописку, а через два месяца стал начальником цеха.

Через некоторое время в тот же цех поступила новая ученица Валя, ставшая впоследствии моей женой. В те времена супруги в одном цеху работать не могли, поэтому её вскоре перевели в пятую лабораторию.

Когда мне в качестве награды за трудовые заслуги в НИИРе подарили автомобиль, я отказался от него в пользу своего подчинённого, заслуги которого высоко ценил. Уход за машиной в то время был делом не простым, а я не хотел лишних забот. Уйдя на пенсию, мы с Валей объездили весь Советский Союз, так что мне есть, что вспомнить!»